?

Log in

честность

вылетит - не поймаешь, стрелянной, шустрой птицей.
рот зажимаешь ладонью. прячешь потом глаза.
я больше не люблю. вот еще, что: в два тридцать
прямо с вокзала отходит поезд. не взять назад.

...как воробей сжимаюсь после на верхней полке,
холод моих ладоней - это зима внутри...

был разговор короткий - мой монолог недолгий.
я потеряла что-то, кажется. посмотри:
может, обронен где-то славный такой, знакомый,
друг и любимый. сразу если пойти - найдешь.
впрочем, мне не хватает: времени, истин, дома,
ложки, ключей, тетрадки... верного - ни на грош.

вылетит - не поймаешь. верного - ни на йоту.
честность, она больнее всякого на земле.
а не сказать - преступней. после фальшивой ноты
в каждой октаве тянется злой тошнотворный след.
честность, она смертельней. поезд уже отходит.
я успеваю только спрятать свои глаза.
снег на перроне грязен. скулы до боли сводит.
вылетит - не поймаешь. и никаких "назад".

Jan. 8th, 2013

рассказать тебе, как собираются пальцы в кулак,
как сжимают ладони железный жетончик метро,
и как кофе становится горьким и кислым, вот так,

как ставят синяк,
как целуют бедро,
как сжимает нутро,
как какой-то мудак
говорит, что ж ты ходишь с порожним ведром?

как провален последний экзамен на модный журфак,
как стою в переходе, как ем в сверхдешевом бистро?
все до ужаса просто и как-то до боли хитрО,

рассказать тебе, как?

Фей

Фей говорит: "Ты налей мне еще вина,
Эта холодная ночь так чертовски длинна.
Я не пьяна,
Посмотри, вот сквозь свитер спина:
Не расслабляется, словно прямая струна.
Просто огромная страшная ночь холодна.

Утро начнется, и я заряжу автомат,
Буду - кричащий и хлещущий кровью солдат,
Я подставляю себя за любимых ребят.
Вот мой обет, я давно приняла целибат.

Ты посмотри, вот же все они рядом сидят:
Друг, и любимый, и первый отчаянный брат".

Бармен нальет, ведь ему уже не привыкать.
Фей, навалившись на стойку, немного поспать
Молча уложится. Он вдруг завитую прядь
В нежном порыве поправит ей. Будет шептать
Всем приходящим: "Потише!". И дверь прикрывать,
Чтоб не продуло ей шею под утро опять.

Бармен домоет стаканы и скажет: "Окей,
Утро, конечно же, всех вечеров мудренней.
Впрочем, мне вряд ли бы стало ясней,
Если б я знал, сколько призраков бродит за ней.

С каждым стаканом я старше, циничней и злей,
С каждым стаканом для каждой из всех таких Фей.

Но небеса почему-то сошлись над одной,
Я становлюсь лишь от этой - чужой и больной,
Бар закрываю на целых полдня. Как сквозной
Выстрел - ее быстрый взгляд у порога. Как зной
Испепеляет. Да что ж в ней, безумной, шальной?"

Утром, чуть брызнет сквозь шторы алеющий свет,
Фей проверяет: на месте ее пистолет?
Машет рукою от входа: пока и привет.
Бармен с дежурной улыбкой кивает в ответ.

Бармен себе отмеряет четырнадцать лет -
За все стаканы. И долго глядит еще вслед.
я думала, ты давно догадался, к кому все песни мои, все тексты,
почему у нас не бывает секса, почему каждый из нас не удался
как личность, как половинка целого, как оборванная на полуслове строка,
почему я неглубока, почему из всего неумелого
более прочего не случается откровенность.

я думала, знали все - соседи, друзья, продавщица в ларьке,
плывущие льдины в Фонтанке-реке,
и просто им не было дела совсем.

знакомая поэтесса обстоятельно говорила,
что каждый из моих персонажей отчаянно
одинок:
он любит всегда уходящего, и ничего-то ему не мило,
все ждет, когда первый отчалит,
все взводит и взводит курок.

выстреливает потом, облачившись в "о, до свидания,
я буду ждать тебя, как Пенелопа мужа",
и, знаешь, ни разу не врет.
я ведь тоже всегда любила, а больше всего - расстояния,
пересадок чертову дюжину,
которая меня когда-нибудь да убьет.

а с ним мы всегда совпадали в мыслях, не в поездах,
оказывались в одном городе дай-то Бог, что раз в год,
не трахались даже ни разу, но я говорила всегда
подружкам, что я на нем,
как Курт Кобейн на рок-сцене, каждый раз умираю, вот-вот
брошу своего нынешнего да отправимся с ним вдвоем...

на самом-то деле мне ведь не нужен ни он, ни его спина,
согнутая сколиозом как чертово колесо,
я бы ее распрямила, будь я его жена,
поцелуями по каждому позвонку впитала бы всё,
ни волосы его летние - мед с чечевицей,
ни руки его в веснушках коричневых,
ни даже его пополудни два тридцать,
до которых спит по субботам обычно,

я вот сама в себе просто люблю его
явно и громко, ясно, отчетливо,
никогда не скрывала особенно. я люблю его
до последней морщинки на лбу, до черточки -
образ хороший вышел, ничего лишнего.

ненавидела всех его женщин, такое есть.
но возблагодарю Всевышнего,
когда, наконец, на одной из них женится,
и молча напьюсь в их честь.

небесный почтамт

и как будто мало мужчин мы уже отправили на войну,
и как будто мало их хоронили под черными покрывалами,
и как будто мало невозвращенцев на маленькую, на одну,
на одну-единственную меня их как будто бы мало...

и когда ты выйдешь из дома, махнув рукой,
освещенный солнцем, в пыли, золотой как лето,
унесешь в холщовой сумке своей покой,
мой покой. я тогда попрошу, только пусть без ответа

остаются в небесном почтамте все наши слова:
от обидного и чужого "да чтоб ты сдох!",
до "умрем молодыми, нам будет за тридцать два".
потеряй их, курьер по мольбам, потеряй, милый Бог.

пусть из наших нечаянных хлестких оброненных фраз
украдут адреса, имена, пусть растащат на точки,
закорючки, странички. пускай хоть единственный раз
поменяется местом земная с небесною почтой.

отделение двадцать. нахмуренной тетке в джинсе
говорю: "отправляла в апреле посылкою срочной,
мне б ее отменить. я ему тут купила на все
боли, горькой судьбы. отменить нужно очень".

- как фамилия ваша? какой, говорите, апрель?
никакой бандероли по номеру не проходило.
где квитанция? нету? закройте, пожалуйста, дверь.
говорю ж, не отправлено. следующий". так вот и было.

и когда ты выходишь из дома в суровый край,
где туманы, и волны, и лета совсем не дождешься,
я впиваюсь в ладонь и глотаю обратно "прощай",
я не знаю, когда, но я знаю: вернешься, вернешься.

лисье. грустное.

любимым


I
раздирает в клочья. пулей навылет. серебристой искоркой у виска. дай мне вспомнить тот день: впервые я тогда тебя отыскал. я дышу неровно, курю украдкой, провожаю сплетенья чужих чулок. ты бежишь по снегу, и лисьи лапки возникают вместо следов из-под ног. проступают медленно, осторожно. не могу оторваться, смотрю на них. ты из всех мужских ног возможных спотыкаешься именно у моих.

так бывает. случайность. и что-то вдруг сжалось - сердце, время, вселенная. или плечо под моею рукой. я спокоен, пожалуй. только где-то в груди - горячо-горячо. так всегда начинаются странные вещи: со случайностей, с юных взметенных кудрей. если это всбыл сон,то, наверное, - вещий. от него просыпаться намного больней.

просыпаться. выскальзывать из-под сплетений тонких сцепленных рук, потихонечку дверь прикрывать. под глазами - залегшие тени. и куда, и в кого, и зачем мне теперь?

II
раздирает в клочья. законы жанра. дай мне, небо, ее нескончаемых сил. это вместо письма: ни курка, ни ножа мне не сыскать. "полюби, как ее любил", - говорит смущенно. хоть стой, хоть падай, хоть рукав измученно тереби. "полюби меня, мне ведь очень надо. как ее, пожалуйста, полюби".

и стоишь бессловесен, разбит, контужен. не найти никаких в языке твоем слов, чтоб сказать: "моя девочка, мне не нужен ни один из живущих". готов? да, готов." я пустой, протертый до дыр в грудине, я давно не пытаюсь мечтать и жить. ты, дитя, прекрасное как ундина, я уже не умею, прости, любить".

и давай, заводи престарелой шарманки чуть потертый, скрипящий, лоснящийся бок: "слушай, милая, это вот чувства с изнанки. ты ступай, если кто и поможет, так Бог. моя девочка, я исчерпал свои строчки. бездуховный, пустой как машина, пилот. ты еще, и не раз, и уверен, что очень". где-то что-то внутри меня душно гниет.

а метель взрезает кудрявым рыжим - сколько знал тебя, не носила шапок...

я тогда, признаться, случайно выжил.
и не видел больше я лисьих лапок.

Oct. 24th, 2012

оно случайно совсем вышло. я вот хочу рассказать, какой чудесный вечер у меня вышел. пишу: первый снег застает меня в темноте... и вдруг - бац! а у меня стихотворение готово. простенькое совсем. осеннее.

первый снег застает меня в пятничной темноте:
все скамейки, бульвары, крыши уже не те.

если что-то и есть в выжигающей кислоте
расставаний, в чьем-то чужом окне,
в отношениях "я вот тебе, ты - мне"
и в сырой октябрьской наготе -

это первый, прозрачный, неловкий, несмелый снег.

о живых и вечно живых

и смуглы мы были, и золотоглазы,
с книжной полки - живой еще - Брэдбери пел,
говорил о сумерках, с каждой фразой
закрывающих Марс и веки его. в прицел

взят Эдем наш, пряный и неприступный.
мы цвели как в джунглях цветет трава.
каждый был хорош, каждый был преступник
над страницей книжной - в обед слова

заливались кофе, вином, аджикой.
но Стальная крыса уже мертва:
ей, такой суровой, простой и дикой
больше дела нет. и она права.

каждый был прекрасен, смешон и - Боже! -
верил: он и есть тот ловец во ржи.

я встречаю тебя в самолете: - и что же? -
- говорю. - тот, кого я любила, жив?

усмехаешься криво и мне, упертой:
- я простился с ним, - каждым словом под дых. -
- он на книжных полках, в эонах мертвых,
но таких настоящих, таких живых.
Все подъезды к вокзалам выучены наизусть:
Магазины, парки, дома, мосты.
Я не чувствую радость, не чувствую грусть,
Не завишу от света и темноты.
Здесь, когда засыпала, всегда снился ты.

На вокзалах - путаница, суета.
Я меняю третий по счету билет,
Чтобы вновь прогулять себя в те места,
Где врывалось вдруг "да" вместо стойкого "нет".
Мы не виделись, кажется, тысячу лет.

Я старею, мальчик мой. Это факт.
Я уже не тонка, но все еще с рыжиной.
Растянусь на лестнице - what the fuck? -
И такой же юноша чуть смурной
Мне протянет руку. Побудь со мной!

Он чертовски похож на тебя, но не мой,
И целуется так же, губами в такт
С участившейся где-то внутри весной.

Jul. 18th, 2012

Брунозавр пиарится.
Ладно-ладно, я фигней страдаю, но лайк-то поставьте) А ежели кто нажмет "рассказать друзьям", так и вообще лишняя чашка кофе с меня.